Литературный уголок        25 марта 2018        58         0

Рукописи не горят

Пётр Афанасьевич писал книгу. Он усердно трудился над ней всю жизнь, лелеял каждую фразу, заботливо перечитывал каждый абзац, тщательно исправлял, корректировал, снова исправлял и как-то за всем этим делом не заметил, как умер.

Странно, подумал Пётр Афанасьевич, вот я умер и что теперь?

Не успел он так подумать, как в комнате материализовались два человека, один в тёмном двубортном костюме, а второй в белых шортах и гавайской рубашке. То есть по факту, конечно, никакими людьми они не были, но нужно же было их как-то, пусть даже в мыслях, называть.

Ангел и чёрт? – подумал Пётр Афанасьевич.

— Совершенно верно! – словно прочитав его мысли, белозубо улыбнулся тот, который в гавайской рубашке, — разрешите откланяться, я – Сигизмунд Аристархович, а это, — «гаваец» почтительно кивнул в сторону тёмного, — Серафим Модестович.

Серафим Модестович слегка нахмурился, вздохнул и открыл толстую чёрную папку.

— Итак, Пётр Афанасьевич, приступим к подсчёту грехов…

— Э, Сима, погоди, не торопись, что ж ты так сразу и про грехи, — засуетился «гаваец» и, понизив голос, жарко зашептал, — Сима, мы ж договаривались, ты что ж творишь-то, Сима, нельзя так, без подготовки…

Пётр Афанасьевич испуганно переводил взгляд с «гавайца» на того, другого, в тёмном костюме, и обратно.

— Это что же, — охнул он вдруг, — что же мне теперь, в ад?

— Ну, — замялся «гаваец», — так-то, конечно, да, в ад. Но понимаете…

«Гаваец» горестно вплеснул руками:

— Никак вам не получается к нам в ад. У нас в аду сейчас – адское перенаселение. Мы и так уж всех уплотняем-уплотняем, но, сами понимаете, ад-то не резиновый.

— Не резиновый, понимаю, — машинально повторил Пётр Афанасьевич и перевёл взгляд на того, который в костюме.

Который в костюме кашлянул и нервно захлопнул папку.

— А к нам в рай критерии отбора строгие, — вздохнул он, — вы по баллам не добираете. И к тому же, вы – писатель.

Пётр Афанасьевич нервно захлопал глазами.

— Хотя, строго говоря, — продолжил тот, что в костюме, — вы ведь не публиковались. Так ведь?

— Не, не публиковался, — промямлил Пётр Афанасьевич.

— И в соцсетях свой роман не выкладывали?

Пётр Афанасьевич замотал головой.

— И друзей и родственников своим романом не муча… Не читали им свой роман?

— Не мучал и не читал, — честно подтвердил Пётр Афанасьевич.

— Вот видишь, Сима, — встрял «гаваец», — он не мучил.

— М-да, дилемма, — пробормотал тот, что в костюме, — и как же нам теперь с вами быть-то?

— А может дадим Петру Афанасьевичу шанс? – воодушевился «гаваец», — пусть он понеприкаивается немножко, а, Сима?

— Как это, понеприкаивается? – не понял Пётр Афанасьевич.

— Ну, неприкаянным побудете лет так триста, — пояснил «гаваец».

— Не меньше пятисот, — отрезал тот, который в костюме.

— Сима, — укоризненно покачал головой «гаваец», но, наткнувшись на непреклонный взгляд товарища, поспешно затряс головой, — пятьсот, так пятьсот, как скажешь.

— А что мне делать-то? – Петр Афанасьевич испуганно сжался. Его руки тряслись, а ногой он безуспешно пытался нащупать клетчатый тапок.

— Являться, — засмеялся «гаваец», — писателям, поэтам и прочим графоманам. Во сне и наяву. Можете рукопись им свою читать.

С этими словами «гаваец» сунул в руки Петру Афанасьевичу рукопись, и оба, и «гаваец», и этот второй, в костюме, растворились в воздухе.

С тех самых пор, бродит по свету неприкаянный Пётр Афанасьевич, в пижаме и одном клетчатом тапке, и всем читает свою бессмертную рукопись.

comments powered by HyperComments